Non scholae sed vitae discimus.

Once upon a time I received a flattering mail from a student, thanking me for teaching him to ask structured questions. “Although I really hated it at the time,” the student wrote, “I realised I could make great use of the technique some years later, especially since the pandemic started.” It goes without saying that this mail made me very happy, but what I’d like to point out is not that the penny dropped, but that it dropped too late. Too late, that is, to make it into the student evaluations. What we should conclude is that perhaps many of the crucial effects of teaching and learning manifest themselves much later in life than is standardly assumed. At least assumed when we design and assess tests of what has been learned. – Now that the murmur about hopes and worries about the coming academic year is all around, I often think of this mail and related experiences. What the student emphasised was that he could now make use of something he had learned so much earlier that it seemed almost disconnected to the course work. The lesson that I learned from this mail is that I have come to plan my teaching with way too much focus on goals that are supposed to be achievable within the time span of a course, visible at the latest in the assignments, visible ideally to the students, too, so that they can assess their “learning experience” accordingly. In what follows, I want to argue for a different timing in teaching philosophy. I’m a slow reader, thinker, and writer – and I have come, after a long time, to think that’s a good thing after all, so please bear with me. 

Student evaluations. ­– Although it is well known that student evaluations reflect biases rather than educational progress, they are still often taken as a legitimate form of feedback. “Well, of course, they’re bad, but they tell us at least something about the level of satisfaction,” is a line I often hear. The common response is to improve the questions on evaluation forms and think twice about using them too much in hiring and promotion. But as I see it, the problem is that both criticisms and refinements obscure the fact many effects of learning manifest themselves much later. When we advise students and teachers to focus on skills that afford employability, we pretend that the things we teach can be recognised as skills of that kind. Learning to ask questions or, as some prefer to say, “the right questions” certainly means acquiring a skill, but it’s clear that the student didn’t recognise this as something valuable at the time. The upshot is: Many learning goals might not be recognised as such during the time of instruction.

Learning outcomes. ­– What do you do if learning goals might not be recognised as such during the course. Well, you might just tell your students: “trust me, I’m a philosopher”! But that is not good enough when it comes to values such as accountability. So the alternative is to formulate different learning goals or outcomes, ones that are recognisable. Reading up on some of the pertinent literature, I was impressed to begin with. The fact that students cannot relate their performance to verbs such as “understand” or “analyse” in learning outcomes was met with the advice to formulate goals that can be recognised. So we are encouraged to use verbs such as “being able to present”, “respond to” etc. No doubt it’s easier to recognise that you’ve presented something rather than recognising whether you actually understood something. “Presenting” is a success verb, you can tell when it has been done. “Understanding” might seem to be a success verb, too, but arguably it’s an ongoing process. So it’s less clear what constitutes an understanding. While the advice to reformulate learning outcomes accordingly made sense to me when I read it, I have come to doubt it again. I’m expected to teach philosophy, not how to present. Of course, I also care deeply about how philosophy is presented, but does that mean that I can teach philosophical skills best by confining the goals of the course to something recognisable? I doubt that the answer is a clear ‘either-or’. But I think it’s problematic to give up on goals that we deem essential to philosophy. It’s not problematic because it’s simplistic; it’s problematic because it makes a false promise. “Doing philosophy”, “understanding” or “philosophising” are not success verbs. If anything it’s a coming-of-age kind of thing. Arguably, then, we don’t do our students a favour if we mainly aspire to “teach to the test”.

Some politics behind it. – Of course, it would be too simplistic to decry the status quo and glorify the olden days. But it’s important to see where much of this mind-set (aiming at recognisable goals in teaching) might come from. At least in many parts of Europe, an important turn was taken with the introduction of the so-called Bologna reform. While many aims struck me as noble back then, the way this reform has been carried out entails a number of consequences in line with the thinking criticised above. But whatever might drive this development, it’s not a law of nature that philosophy is taught as an easily reconisable skill set. At the same time, I am aware that the current zeitgeist will not allow for a straightforward acknowledgement of the slowness and indeed uselessness that doing philosophy might require. This is why I’d like to close with a quote by Richard Rorty that we might want to bear in mind when flying under the radar:

“So the real social function of the humanistic intellectuals is to instil doubts in the students about the students’ own self-images, and about the society to which they belong. … Somewhere deep down, everybody – even the average taxpayer – knows that this is one of the things colleges and universities are for. But nobody can afford to make this fully explicit and public. … This tension between public rhetoric and private sense of mission leaves the academy in general, and the intellectual humanists in particular, vulnerable to heresy hunters.” (Richard Rorty)

Автор: Мартин Ленц (Гронинген)

Перевод: Мария Весте

Читал ли Декарт Витгенштейна? Вам будет приятно услышать, что историки, как и философы, отрицают это. Историки скажут вам, что Декарт—это философ 17-го века, а Витгенштейн—философ 20-го века. Философы согласятся с этим, но поспешат добавить, что Витгенштейн справедливокритиковал концепцию разума Декарта. Как вы знаете, Декарт утверждал, что все наше знание коренится в интроспекции: то, что я думаю, является абсолютно достоверным, в том, что это касается вас, я не уверен. Витгенштейн атаковал эту идею, утверждая, что интроспекция или взгляд внутрь себя не может дать знания, поскольку знание и мышление основаны на социальномвзаимодействии. Так что и историки, и философы скажут вам, что Декарт не читал Витгенштейна.

Однако при ближайшем рассмотрении видно, что они отрицают связь между этими авторами по противоположным причинам. Историк отрицает ее, утверждая, что не следует пытаться понять более раннего автора, например Декарта, через более позднего автора. Таким образом, историк выступает против анахронизма. Философка, напротив, отрицает эту связь потому что она читает анахронистически, а значит, читает Декарта глазами более позднего автора, то есть через Витгенштейна. Таким образом, мы имеем методологическое противоречие. Так стоит или не стоит смотреть на Декарта витгенштейнскими глазами? 

В моем понимании, мы должны читать исторические работы, ориентируясь на современные темы, привнося историю философии в актуальные проблемы, и наоборот. В конце концов, читая старые тексты, мы всегда привносим в них свои предположения. И дело не в том, чтобы отмахнуться от анахроничных предположений или опровергнуть их, а в том, чтобы сделать их как можно более явными.¹ Как бы интересно это ни звучало, но с учетом того, что я только что сказал, это представляется несколько безнадежной затеей. Если эти ходы противоречат друг другу, то они покажутся взаимоисключающими. В методологических дискуссиях об истории философии это противоречие часто обозначается, маркируя два различных подхода: рациональная реконструкция и историческая реконструкция. Если первый подход ориентирован на оценку аргументов по современным стандартам, то второй, как представляется, стремится быть верным исторически значимым стандартам. Приняв очевидное противоречие между этими стандартами как решающее, можно сделать вывод, что только один подход ведет к правильному пониманию. В этом духе Кристиа Мерсер недавно заявила, что противоречия теперь разрешены в пользу исторической реконструктивизации или контекстуализации.² Однако даже если бы эти направления противоречили друг другу, это не означает, что следует придерживаться только одного из них. Как я надеюсь показать, есть веские причины для того, чтобы принять кажущиеся противоречия и сделать выбор в пользу плюрализма подходов. Как мне кажется, внимание к соотношению современной философии, с одной стороны, и отдаленных исторических периодов, с другой, не только интересно, но и методологически необходимо. Почему? Ну, если мы заинтересованы в понимании концепций, таких как, например, концепция разума, нам необходимо корректировать предубеждения и смещения друг у друга, а это означает, в том числе, и выявить противоречия.

Далее я проиллюстрирую это, объединив два отрицательных ответа на исходный вопрос и сформировав положительный, синтетический ответ: Да, Декарт действительно читал Витгенштейна. По крайней мере, Декарт в моем сознании, и наверняка в вашем тоже. Потому что если кто-то, прочитав Витгенштейна, прочтет Декарта, то это приведет к диалогу двух авторов. Моя цель при этом не состоит в том, чтобы представить новую интерпретацию Декарта или Витгенштейна. Многое из того, что я говорю, будет обращаться к уже ставшим стандартными прочтениям. Более того, в моих иллюстрациях эти авторы рассматриваются как взаимозаменяемые с другими образчиками. Поэтому вместо поиска дополнений к существующим интерпретациям, я хочу рассмотреть правомерность сочетания различных и, возможно, даже несопоставимых подходов к философии и ее истории.

Таким образом, защищая синтетический ответ на поставленный выше вопрос, я покажу, что историки и философы нуждаются друг в друге. Но дело не только в том, что сотрудничество—это приятная вещь, но и в том, что и философам, и историкам необходимо понимать концепции, с которыми они имеют дело, а понимание—это в равной степени философское и историческое стремление.

I. ПОНИМАНИЕ ПОНЯТИЙ

Что значит понимать понятие? – Как историка философии меня в первую очередь интересует, за счет чего происходит развитие понятий, идей или идеологий. Конечно, есть и другие единицы—например, аргументы, дебаты, судьба текстов или событий, – которые мы можем изучать. Но понятие, такое как понятие разума, языка, любви или свободы, а также определенные идеи или даже идеологии, связанные с ними, составляют устойчивый репертуар в философии. В то же время такие философские понятия и идеи очень изменчивы.3³ Как мне кажется, концепции и другие формы идей распространяются и закрепляются в нашем сознании с течением времени. Точно так же они могут быть забыты и снова исчезнуть или быть заменены более модными. Таким образом, понимание понятий или идей не сводится только к вопросу о том, являются ли связанные с ними утверждения истинными или непротиворечивыми; оно также требует рассмотрения условий, при которых они появляются или исчезают. Понимание понятий или идей, таким образом, требует не только определения некоторых необходимых и достаточных условий, но и исторических условий, которые делают их привлекательными.

Это можно сравнить с картой города. Конечно, если вы хотите просто проехать, то, возможно, достаточно иметь карту нынешней планировки Гронингена. Так вы будете знать, где находится вокзал, университет и т.д. Но для того чтобы понять, как устроен город или как формировать его будущее, необходимо знать различные исторические этапы. Почему, например, люди принимали те или иные решения по архитектуре, или по строительству той или иной дороги? Почему люди придерживаются тех или иных очертаний города, почему многие протестуют против введения новой трамвайной линии?

То же самое относится и к пониманию понятий, идей и идеологий. Если вы хотите просто использовать слово, то, казалось бы, достаточно знать его современное употребление. Но если вы хотите разобраться в конфликтах, которые окружают наши слова и идеи, вам потребуется дополнительный путеводитель. Но теперь философы спрашивают, почему мы вообще должны заниматься историческими значениями, если мы хотим просто участвовать в текущих дискуссиях. Однако те факторы, которые делают идеи привлекательными для нас сейчас, в большинстве случаев уже были установлены до нашего появления. Можно утверждать, что в основном мы работаем с набором идей или идеологий прошлого, а не с тем, что мы придумали бы или даже могли бы придумать. Поэтому для понимания собственных концепций нам необходима концептуальная география, отображающая прошлые и настоящие территории и климатические условия, в которых одни идеи развиваются, а другие пропадают. Как я сейчас предположу, для этого необходимо взаимодействие историков и философов, а значит, и их противоречивых на первый взгляд подходов. Поэтому сейчас я вернусь к вопросу о том, читал ли Декарт Витгенштейна, и расскажу о трех возможных вариантах ответа.

II. ПЕРСПЕКТИВА ИСТОРИКОВ

На протяжении многих лет меня особенно интересовала история понятия “разум”. Даже если внутри и вне исторического и современного канона есть много интересного, тем не менее весьма плодотворным оказывается пристальный взгляд на Декарта и Витгенштейна. Какие предположения делают они и другие авторы, когда говорят, что у человека есть разум? Особенно интересным и актуальным представляется картографирование географии этого понятия. Почему? В последние годы мы стали свидетелями, пожалуй, кардинальных изменений даже в общественном понимании этого понятия. На протяжении тысячелетий понятие “разум” относилось только к человеку, но теперь мы задаемся вопросом, следует ли приписывать разум другим животным и, возможно, даже охватить этим понятием растения и машины.4⁴ Подобные применение понятий требует определенного исторического климата, и я лично приветствую тот факт, что мы все чаще обсуждаем мышление нечеловеческих животных. Но в то же время очень важно понимать, что мы не можем менять концепции по своему усмотрению. Мы должны не упускать из виду то, на чем мы стоим. Понятия могут быть более или менее адекватными, границы концепций меняются исторически, а это значит: в соответствии с политическими модами.

Думаем ли мы о разуме скорее как Декарт или как Виттгенштейн? Готовы ли мы в меньшей степени связывать мышление с интроспекцией индивидов и в большей—с определенными типами поведения? Здесь, например, очень важно глубокое понимание нашего картезианского и витгенштейновского наследия. Но прежде чем ответить на эти вопросы, необходимо разобраться, что подразумевается под этими понятиями. Являются ли они взаимоисключающими?

Итак, вернемся к вопросу о том, читал ли Декарт Витгенштейна! Первый ответ, который я хотел бы назвать “перспективой истории”. В каком-то смысле это самый естественный ответ—твердое “нет”, отмахивание от вопроса как от глупости, как от чистой формы анахронизма. Конечно, когда знаешь необходимые даты, искренне задавать этот вопрос уже нельзя, а может можно?

А почему бы и нет? Простой ответ заключается в том, что историки должны избегать анахронизмов и описывать то, что писали или имели в виду философы прошлого, так, чтобы это соответствовало их собственным стандартам.5⁵ Это означает, что мы можем объяснить их работу в силу более ранних, но, конечно, не более поздних философов. Тезис состоит в том, что чтение Витгенштейна ничего не скажет нам о Декарте. Если воспользоваться нашей географической аналогией, то историки имеют верную карту концепции разума в 17-ом веке, поскольку не вставляют в нее места, которых там нет. Вот что значит избегать анахронизмов.

На первый взгляд, это чистый здравый смысл. Конечно, Декарт не читал Витгенштейна. Но означает ли это, что чтение Витгенштейна ничего не может сказать нам о Декарте? Позвольте мне рассмотреть два возражения против этого утверждения историков. Во-первых, в этом ответе игнорируется тот факт, что философы и другие авторы часто пишут для будущих поколений. Декарт, Спиноза, а также Кант, Ницше и другие писали явно для будущей аудитории. Объяснение их текстов только ссылкой на свое время обедняет их философский потенциал. По сути, это обобщение: любой исследовательский проект ориентирован на будущее. Мы не стали бы заниматься исследованиями, если бы не надеялись, что в будущем они приведут к большим знаниям. Если мы изучаем развитие идей, то крайне важно обратить внимание на их потенциальное будущее, а оно вполне может включать в себя реакцию Витгенштейна на картезианскую концепцию разума.⁶

Однако, отрезая прошлое от настоящего и будущего, историки в своем обвинении в анахронизме закладывают более глубокую проблему. Они претендуют на то, что мы можем смотреть на текст из прошлого, игнорируя свои собственные убеждения. Другими словами, предполагается, что мы можем понять смысл предложений, не принимая их за истинные или ложные. Я считаю, что это невозможный сценарий.Приведу простой пример: Если бы я сейчас утверждал, что “нынешний читатель этого текста—птица”, то вы бы сразу же убедились в ложности этого предложения. Дело в том, что: вы не смогли бы понять это предложение, не признав его ложность. Это означает, что вы не можете понять смысл предложения, не зная, что должно быть, чтобы оно было истинным.⁷

То же самое можно сказать и о чтении исторического текста. Если вы считаете, что Витгенштейн прав, то, по-видимому, вы не можете читать Декарта, не считая, что он не прав. Поэтому предположение историка о том, что к Декарту можно подойти без Витгенштейна, является иллюзией. Вообще говоря, чтение прошлых текстов только с точки зрения их собственного временного контекста – это иллюзия, она превращает прошлое в оторванную точку, никак не связанную с настоящим. Таким образом, настойчивое стремление историка избежать анахронизма неосуществимо, поскольку сами акты письма и чтения являются анахронистическими занятиями.

III. ОТВЕТ ВТОРОЙ: ПЕРСПЕКТИВА ФИЛОСОФОВ

Так читал ли Декарт Витгенштейна? Ответ философа состоит из двух частей: “Нет, не читал. Но должен был”. Почему? Ну, Декарт, очевидно, предполагал, что знание основано на интроспективных актах индивидуального человеческого разума. Если бы Декарт читал Витгенштейна, он бы увидел, что эта идея порождает огромную проблему. Почему? Знание предполагает возможность ошибиться. Но различение правильного и неправильного требует социального взаимодействия. Понять что-то неправильно—значит отклониться от социальных правил. Без других, которые могут меня поправить, говорить об ошибках бессмысленно. – Возможно, что в этом случае возражения против Декарта проходит через работы Витгенштейна, Райла, вплоть до таких авторов, как Дэвидсон и психолог Майкл Томаселло. Суть возражения такова: Декарт и другие мыслители раннего Нового времени, такие как Спиноза, Локк и Юм, просто неверно понимают, что такое разум, игнорируя его социальное измерение. Таким образом, понятие мышления Нового времени непоследовательно и не соответствует концепциям разума 20-го и 21-го веков.⁸ С точки зрения нашей географической аналогии, современный философ имеет лучшую карту понятия разума, поскольку это современная карта со всеми новейшими достижениями.

Однако и с этим подходом у философа есть серьезные проблемы. Отказ от картезианской идеи разума как неполноценной основывается на предположении, что мы имеем лучшее представление о разуме, чем Декарт. Это проблематично по двум причинам. Во-первых, оно принимает каноническое понимание картезианской идеи разума как данности, а прошлое—как нечто уже известное. Вместо того чтобы искать ответ на возражение, он просто отвергает идею Декарта. Почему мы предполагаем, что знаем о Декарте достаточно? Тот факт, что мы его критикуем, конечно, может означать, что он придерживался плохих взглядов. Но это не исключает возможности того, что мы просто не очень хорошо понимаем его взгляды.⁹ Во-вторых, при этом философ игнорирует тот факт, что современное представление о разуме как о социально обоснованном—это тоже исторически сложившаяся идея. Поэтому если историк изолирует прошлое, то философ рискует оторвать настоящее (и современные стандарты обоснованности и рациональности) от прошлого, рассматривая свои собственные стандарты как чудесным образом освобожденные от исторических условий и ограничений. Но это иллюзия.Тот факт, что философ в настоящее время поддерживает определенное понятие разума, не делает это понятие eo ipso лучше, чем исторические альтернативы, которые были исключены.¹⁰

Сейчас тот, кто видит в философии связь с наукой или техникой, может возразить, что такой прогресс отражается и в философии. Соответственно, можно сказать, что философские теории со временем прогрессируют и совершенствуются. Конечно, мы сами замечаем такой прогресс в своем мышлении. Например, мы можем дать определение какому-либо термину, а затем уточнить его, включив в него новые для нас мысли и идеи. Нечто подобное можно сказать и о крупных проектах, рассчитанных на многие годы. Однако понятие прогресса предполагает зафиксированность проекта. Ведь прогресс—это телеологическое понятие, требующее цели, которая должна быть общей для собеседников. Однако, если цели философского исследования смещаются или изменяются, то говорить о прогрессе становится проблематично или даже нецелесообразно. В этом смысле можно сказать, что более поздние философы не обязательно улучшили понимание того или иного понятия, но скорее изменили тему или, по крайней мере, фокус. Например, одно дело—задавать вопрос о понятии разума применительно к предполагаемому божественному разуму. И совсем другое дело, когда речь идет о понятии разума применительно к человеческому поведению. Хотя между этими подходами может быть интересное пересечение, трудно сказать, что они являются частью одного и того же проекта, так что одно понятие может рассматриваться как прямое улучшение другого и, следовательно, “лучше” первого.

Поэтому философ должен задаться следующим вопросом: Что именно делает мысль Витгенштейна столь привлекательной? Я думаю, что один из важнейших ответов заключается в том, что Витгенштейн переносит внимание с понимания разума как чего-то, что репрезентирует объекты, на то, что встроено в социальное поведение. Соответственно, возникает новая концепция правильности, которая не укоренена в репрезентации. Вместо этого Витгенштейн рассматривает правильность как нечто, управляемое соответствием не репрезентируемым фактам, а социальным правилам поведения.

Итак, пока кажется, что Витгенштейн и витгенштейнианцы далеки от концепции разума Декарта. Но что было бы, если бы Декарт действительно прочитал Витгенштейна? Я думаю, что Декарт воскликнул бы, что он согласен с Витгенштейном в некоторых принципиальных моментах. Поэтому перейдем к синтетическому подходу.

IV. ТРЕТИЙ ОТВЕТ: СИНТЕТИЧЕСКИЙ ПОДХОД

Надеюсь, стало ясно, что обе перспективы, и историческая, и философская, начинающие с правдоподобными предпосылками, оказываются шаткими, их слабые места, которые оба подхо сомнительными. Однако есть и хорошая новость: при совместном рассмотрении философия и история обладают инструментами, позволяющими уравновесить предвзятость друг друга. Чтобы проиллюстрировать это, рассмотрим синтетический ответ: “Да, Декарт читал Витгенштейна—в той мере, в какой Декарта рассматривает тот, кто читал Витгенштейна”. Если предположить, что вы знакомы с трудами Витгенштейна, то Декарт в вашем представлении—это тот, кто читал Витгенштейна. Вы, конечно, можете возразить, что это дешевая игра на совмещении противоположных точек зрения. Но сейчас я должен попросить вас внимательно рассмотреть этот вопрос. Так что же особенного в синтетическом ответе? Главное, пожалуй, заключается в том, что наше прочтение текста никогда не исчерпывается концентрацией нашего внимания на этом конкретном тексте. Скорее, мы вовлечены во взаимодействие, происходящее между текстами. По сути, это не что иное, как явление, известное как интертекстуальность, т.е. тот факт, что тексты и наше понимание их всегда связаны с другими текстами.¹¹

Вы не просыпаетесь утром и не думаете: “Я думаю, следовательно, я есть”. Речевые акты и, соответственно, тексты следует рассматривать как реакцию на другие тексты, которые, в свою очередь, ведут к следующим текстам. Соответственно, тексты вплетены друг в друга, даже если это не выражено в прямых цитатах. Утверждение отвечает на вопрос, даже если этот вопрос остается неявным в тексте, в котором содержится ответ. Однако как читатели мы часто читаем тексты в ответ на наши собственные вопросы и неизбежно на основании наших, в основном, молчаливых предположений. В этом смысле “чтение—это диалогический акт”, с самого начала устанавливающий отношения между текстами и порождающий в нашем сознании новые ответы.¹² В этом смысле тексты всегда обращены и к будущей аудитории. Таким образом, понимание текста будущей аудиторией, которая приходит с новыми предположениями и вопросами, не должно, по крайней мере, в принципе, рассматриваться как анахроническое искажение.

Интертекстуальные особенности могут рассматриваться как с точки зрения пишущего, так и с точки зрения читающего. С точки зрения пишущего, будущее прочтение, выходящее за рамки того, что утверждается в тексте, может быть даже предполагаемым свойством некоторых жанров. Научная статья может открыть дальнейшее обсуждение и даже может быть написана с расчетом на то, что будущие выводы будут доведены до сведения читателей и позволят им подтвердить или опровергнуть их. В повседневном общении мы тоже замечаем это явление, когда на наши попытки сформулировать связную мысль мы получаем более лаконичный пересказ и восклицаем, что именно это мы “хотели сказать”. С точки зрения читающего, разумно признать, что мы не можем просто взять в скобки свои собственные предположения. Если наше прочтение Декарта построено на предположениях, навеянных витгенштейновскими и другими более поздними идеями, то не имеет смысла делать вид, что их нет. Напротив, мы должны сделать эти предпосылки как можно более явными, чтобы вступить в подлинный диалог с текстом. Например, если мы обнаруживаем, что не понимаем или не согласны, то наша реакция не должна заключаться в том, чтобы сказать, что мы не должны выдвигать анахроничных требований. Скорее, мы можем обратиться к самим себе и спросить (с учетом текста), почему мы не согласны. Таким образом, текст проливает свет на наши собственные ожидания и предположения. Опять же, в повседневном общении мы замечаем такие ожидания тогда, когда понимаем, что ожидали, скажем, другого вывода и что “мы не ожидали так поворота”. Таким образом, мы подходим к позиции, с которой мы могли бы сказать, почему тот или иной вывод удивляет нас, но он вытекает из авторского текста. В этом смысле текст не просто дает нам повод для несогласия, но и подсказывает, какими негласными ожиданиями мы руководствуемся при чтении. Конечно, этот интерактивный процесс гораздо сложнее. Этим я пытаюсь показать, что диалогический подход объединяет историческую и философскую перспективы, не рассматривая их как противоположности. Напротив, интертекстуальность требует совместного подхода. Таким образом, как мне кажется, выбор между исторической и рациональной реконструкцией—это не решение в пользу одной из них как “или-или”, а решение касающееся фокуса внимания. Как таковая, ни одна из них не является преимущественной, поскольку они требуют друг друга и зависят друг от друга. 

Если это так, то это означает, что мы не должны искать “правильный” подход к текстам в истории философии. Исторический контекстуализация или рациональная реконструкция уделяют внимание разным аспектам диалогического взаимодействия с текстом. Если философы игнорируют контексты, считая их несущественными, они упускают из виду, что их собственные суждения о релевантности столь же условны и спорны, как и ими же забытые тексты. Если сторонники исторической контекстуализации упрекают философов в игнорировании контекстов, то они упускают из виду, что важнейшей целью философского чтения является понимание не только исторического источника, но и собственных рассуждений при столкновении с кажущимися странными текстами. Однако контекстуализация исторических источников также неверно понята, если она главным образом истолковывается как подчинение “правильному пониманию истории”.¹³ При этом важно видеть, что смещение фокуса внимания касается не только методологического подхода к текстам, но и цели обращения к ним. Если взаимодействие диалогическое, то это означает, что целью является не только изучение исторических текстов или обогащение канона, но и изучение наших представлений и суждений. Историческое чтение предполагает встречу умов, а не просто изучение умов прошлого. Таким образом, когда цель переносится с понимания прошлых других на себя нынешних, оправданно, что подход ставит во главу угла рациональную, а не на историческую реконструкцию.

V. ДИАЛОГИЧЕСКОЕ (ПРО)ЧТЕНИЕ ДЕКАРТА И ВИТТГЕНШТЕЙНА

Ключевым аспектом диалогического чтения является то, что оно не нацелено на текст как на просто единичный отдаленный исторический объект. Напротив, оно взаимодействует с историческим текстом таким образом, который позволяет ориентироваться как на предположения и установки читателя, так и на изучаемый текст и связанные с ним тексты. В этом отношении следует ожидать смещения фокуса чтения. Таким образом, речь идет не только (1) о концепции разума у Декарта, но и (2) о нашей реакции на эту концепцию и (3) о наших (возможно) витгенштейнианских предположениях, которыми мы руководствуемся в своей реакции. К этим моментам вполне можно подойти с позиций того, что мы часто называем стандартным прочтением, а затем увеличить масштаб критических точек соприкосновения в данных текстах. В предыдущих разделах я попытался предложить наброски таких стандартных прочтений Декарта и Витгенштейна, не вдаваясь в текстуальное обсуждение. Но и в таком виде эти моменты могут показаться достаточно статичными, даже если предоставить больше текстуальных обсуждений. Однако, как мне кажется, эти шаги следует рассматривать лишь как отправные точки. В дополнение к этим шагам возникает вопрос о том, что мы можем узнать из таких диалогических столкновений о (4) концепции разума Декарта и о (5) наших витгенштейнианских предположениях. В конце концов, так называемые стандартные прочтения являются хорошей отправной точкой, но они не должны заслонять того факта, что большая часть нашей истории (и наших негласных предположений) осталась неизвестной и ее еще предстоит сделать явной.

В свете этих более общих замечаний я хотел бы высказать несколько кратких предложений по пунктам (4) и (5). Прежде всего, я хотел бы обобщить два вывода, которые следуют из синтетического подхода к прочтению Декарта и Витгенштейна.

– Как многие до и после него, Декарт писал для будущих поколений. Как общеизвестно, Декарт очень хотел, чтобы его знаменитые “Медитации” были опубликованы с возражениями и ответами.¹⁴Обращение Витгенштейна к этому тексту можно рассматривать как еще одно возможное возражение против картезианской концепции разума. Даже если не соглашаться с подходом Витгенштейна к картезианской традиции, нет никаких принципиальных причин исключать работы Витгенштейна или вообще кого бы то ни было из списка легитимных ответов Декарту. Соответственно, обвинение в анахронизме неверно истолковывает даже дух, в котором были опубликованы “Медитации“.

– Противопоставив Декарта Витгенштейну, мы можем узнать кое-что и о нашем витгенштейнианском наследии, которое до сих пор определяет современные тенденции анти-индивидуализма. Однако такое анти-индивидуалистическое понимание философии Декарта связано не с текстами Декарта, а, вероятно, главным образом с хрестоматийными исследованиями 19-го и начала 20-го века. Возможно, не Декарт, а Витгенштейн и другие авторы 20-го века одержимы идеей индивидуализма. Как мне кажется, такой способ прочтения Декарта в значительной степени обусловлен нашими установками. Это не отменяет такого прочтения, но, вероятно, можно показать, что оно в большей степени обусловлено упором на наши собственные заботы или опасения 20-го века, чем на тех, которые лежат в основе рассуждений Декарта.¹⁵

Из этих соображений историки философии часто стремятся “исправить протокол”, выставляя то или иное прочтение анахроничным. Как я уже отмечал, гораздо интереснее было бы взглянуть на анахронические предположения как на вложения в диалог. Поэтому я хотел бы предложить, что так мы можем узнать что-то новое о наших собственных интерпретационных предположениях. Если мы не будем сводить наши интересы к размышлениям о том, какое прочтение менее анахронично, мы сможем открыто обозначить различные тексты или аспекты, которые определяют наше понимание. Вместо того чтобы спрашивать, чье прочтение правильнее, мы можем спросить, как Декарт мог или, скорее всего, ответил бы на обвинения Витгенштейна. Важно отметить, что мы не должны принимать любое стандартное прочтение как данность. Более того, мы даже не должны считать, что нам уже слишком хорошо известна позиция Декарта. Простое утверждение, что концепция разума Декарта является или не является индивидуалистической лишает нас возможности вообразить, что мог бы сказать Декарт, столкнувшись с обвинением в индивидуализме.

Что же мог ответить Декарт? Хотя здесь не место для исчерпывающего обсуждения, можно высказать несколько предположений. Декарт мог бы сказать, что его концепция разума действительно имеет социальное измерение. Хотя об этом уже говорилось ранее,¹⁶ до сих пор часто игнорируется тот факт, что Декарт не исходит из индивидуалистического понимания разума. Скорее можно полагать, что его концепция разума является социальной в двух смыслах. Во-первых, в том смысле, что он начинает “Медитации” с сомнения во всех предрассудках, с которыми нас воспитывают. Если Декарт считает, что нам необходимо освободиться от популярных верований, то его предположение должно состоять в том, что нормальное состояние нашего разума состоит в том, что он заселен чужими верованиями, будь то в результате нашего воспитания или какого-то более целенаправленного образования. Однако существует и второе социальное измерение, которое не сразу бросается в глаза. Как известно, Декарт мыслит человеческий разум всегда в связи с разумом Бога. Как и во многих средневековых концепциях, разум в понимании эпохи раннего Нового времени является социальным в том смысле, что он рассматривается в связи с Богом. Более того, именно отношение к Богу определяет истинность и ложность наших идей. Согласно пониманию Декарта, Бог дает истинность нашим идеям, и именно отклонение от божественной воли и стандартов является нашим заблуждением.¹⁷ В каком смысле это является социальным представлением о разуме? Декарт утверждает, что ошибка возникает не из-за неправильного представления о предмете как таковом. Скорее, я могу ошибаться потому, что моя воля простирается дальше, чем мой интеллект. Поэтому моя воля может распространяться на неизвестное, отклоняясь от истинного и хорошего. И таким образом, можно сказать, что я ошибаюсь и грешу. Объединяя ошибку и грех, Декарт апеллирует к давней традиции, согласно которой ошибка относится к уровню произвольных суждений и действий. Соответственно, не существует резкого различия между моральными и эпистемическими ошибками. Я могу ошибаться в действиях или ошибаться в мыслях. Источник моей ошибки, таким образом, не в том, что я неправильно представляю объекты, а в том, что я отклоняюсь от пути, предписанного Богом. Именно таким образом могут ошибаться даже совершенные когнитивные агенты, такие как падшие ангелы и демоны. Итак, в первом приближении наш разум можно считать социальным в том смысле, что истинность наших представлений—это не просто свойство, обусловленное связью между разумом, формирующим представление, и объектом, а скорее, требующее связи с авторитетным существом – Богом. Возможно, что именно отношение нашего разума к другому разуму—разуму Бога—дает истину. Таким образом, решающим является отношение между разумами, а не между разумом и объектом. Однако в рассуждениях Декарта об ошибках есть и интригующая точка соприкосновения с Витгенштейном, которая может стать явной только тогда, когда мы анахронически прочтем Декарта, имея в виду позднего Витгенштейна. 

Итак, я предлагаю следующее: концепция разума Декарта не только является социальной в том смысле, который был описан выше. Скорее, предположения Витгенштейна о социальном разуме можно рассматривать как вдохновленные традицией, объединяющей как Декарта, так и Витгенштейна в понимании ошибки. Вероятно, оба они придерживаются волюнтаристского понимания ошибки. Разрешите объяснить.

Начнем с того, что предложим параллельный вариант формулировки понятия ошибки у Декарта и Виттгенштейна: Согласно Декарту, ошибка коренится в отклонении от божественных норм. По Витгенштейну, ошибка коренится в отклонении от социальных норм.¹⁸

Для рассматриваемого вопроса важно то, что Бог представляется нам как некий стандарт, которому мы можем соответствовать или от которого можем отклоняться при репрезентации объектов. Таким образом, ошибка объясняется через отклонение от божественного стандарта, а не через репрезентативную модель. Конечно, можно возразить, что божественные стандарты далеки от социальных стандартов и лингвистических правил. Но Витгенштейна могли вдохновить следующие три момента: определение ментальных актов как одного из видов действия, объяснение ошибки и правильности через нерепрезентативный стандарт и неиндивидуалистический подход к стандарту, поскольку именно отношение людей к Богу налагает на нас нормы. В этом смысле ошибка не может быть приписана отдельному индивиду, неверно представляющему объект; она должна быть связана с разумом, который соотносится с нормами, установленными Богом.

Если принять это историческое сравнение хотя бы в качестве предположения, то можно сказать, что божественные нормы играют у Декарта теоретическую роль, аналогичную социальной практике у Витгенштейна. Чтобы увидеть это, полезно вернуться к различию между теологическими интеллектуалами и волюнтаристами. Теологические интеллектуалисты исходят из того, что божественные нормы могут быть обоснованы ссылкой на более фундаментальную норму, например, Бог желает добра, потому что оно хорошо. Теологические волюнтаристы, напротив, полагают, что нечто является хорошим именно потому, что Бог желает этого, а не потому, что существует некий дополнительный стандарт добра. Витгенштейн, по-видимому, следует этой волюнтаристской идее, говоря следующее: “Следование правилу сходно с подчинением приказу.” (ФИ 206)

Как же Витгенштейн видит это традиционное теологическое различие? Учитывая его многочисленные рассуждения о воле даже в ранних работах, становится ясно, что его творчество было пронизано подобными соображениями. Наиболее ярким является его замечание о волевом унтаризме, приведенное в “Заметках о беседах с Витгенштейном” Вайсмана (1956): “Я думаю, что первая концепция является более глубокой: Добро—это то, что определяет Бог. Ибо это отрезает путь к любому и всякому объяснению “почему” это хорошо…”. Здесь Витгенштейн явно встает на сторону волюнтаристов.¹⁹ Действительно, представление о том, что следование правилам—это послушание, можно рассматривать в полном соответствии с утверждением о том, что ошибка состоит в нарушении общей практики, так же как и волюнтаристская традиция, которой следует Декарт считает, что заблуждение—это отклонение от божественных норм. Если эти утверждения направлены в плодотворное русло, то они могут открыть путь к переосмыслению мысли Витгенштейна в контексте долгой традиции волюнтаризма. Возможно, они преуменьшат претензии Витгенштейна на оригинальность, но в то же время сделают более доступными и его работу, и традицию волюнтаризма.

Этим я хотел бы предложить, что диалогическое прочтение открывает необычные, но полезные способы взглянуть на Декарта в диалоге с витгенштейнианскими постулатами. Оно необычно тем, что высвечивает Декарта как сторонника более социального взгляда на разум, а семантику Витгенштейна – как связанную с теологической традицией волюнтаризма. Она поучительна тем, что открывает новые возможности взглянуть на этих авторов, а также на наши собственные интуиции, которые могут быть связаны с идеями волюнтаризма сильнее, чем кажется на первый взгляд. Если акцентировать внимание на вопросе истинности и ложности у Декарта и Витгенштейна, то можно увидеть, что они оба одобряют понимание ошибки как поведенческого отклонения. А это, конечно, крайне важно для концепций разума и понятия ошибки, которые до сих пор лежат в основе наших подходов в философии разума и семантике.

Вероятно, существует, по крайней мере, два различных способа понимания ошибки. Один способ—это модель искажения: если вы смотрите на джин и думаете, что это вода, то вы неверно представляете факты. Другой способ – это модель отклонения от установленных стандартов: если вы смотрите на джин и думаете, что это вода, то ваш разум не может вести себя в соответствии с созданными нормами. То, что может показаться просто пересказом, на самом деле является другой моделью: первая – моделью репрезентации, вторая – моделью действия или поведения. Если принять это различие, то становится ясно, что понимание разума у Витгенштейна опирается на модель, которая старше той модели, на которую опирался Декарт. Возможно, его вдохновило чтение Августина, Декарта, Спинозы или Шопенгауэра, которые используют эту модель в разных обличьях.

Привлекательность этой модели очевидна: рассмотрение ментальных актов как формы девиантного или конформистского поведения позволяет отнести эпистемические ошибки к той же категории, что и моральные. Когда я начал рассматривать авторов в соответствии с этой моделью, я сначала подумал, что просто слишком анахроничен, но затем, перечитав записные книжки Витгенштейна, я понял, что он использует эти идеи открыто. При трактовке девиантного поведения как ошибки эта концепция разума, видимо, идет очень далеко и лежит в основе не только Витгенштейна, но и, например, современных представлений о воплощении и телеологических концепций о ментальном содержании.

VI. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Я надеюсь, что стало понятно, что историческая и рациональная реконструкции—это скорее акценты в диалоге, чем конкурирующие подходы. Как мне представляется, синтетический подход может дать новое понимание основ, имеющих важное значение, но оставшихся незамеченными в современных концепциях разума. Наши нынешние идеи не лучше старых, они просто формируются в новых условиях. Но вернемся к методологической точке зрения: открытое противопоставление философских и исторических подходов приводит к новым открытиям, которые могут помочь в понимании концепций; оно уравновешивает те предубеждения, которых придерживается каждая дисциплина в отдельности. Сформулируем это еще раз в терминах нашей географической аналогии: cогласно синтетическому подходу, концептуальный географ имеет обе исторические карты—17-ого и 20-го вв. Теперь и философ, и историк могут возразить, что синтетический подход не различает должным образом эти две карты, а смешивает прошлое и настоящее. На это я отвечу, что разграничение карт—это всего лишь эвристическая точка отсчета, которая начинается с более или менее канонических прочтений. Но мы должны видеть одну карту сквозь другую, и наоборот. Тогда историк философии и философ могут начать учиться друг у друга. Что дает такой обмен мнениями? Пожалуй, только рассматривая разные концептуальные карты, в которых проступают разные детали, можно оценить богатство концептуального ландшафта. И именно здесь мы нужны друг другу. Для синтетических подходов очень важно не путать концептуальные карты и картографируемый ландшафт. Мы должны понимать, что мы всегда являемся лишь частью этого огромного ландшафта, мы перемещаемся по нему и занимаем разные места в старых и новых слоях карт. Учитывая все разговоры о необходимости “новых идей” для решения стоящих перед нами задач, позвольте мне в заключение заметить, что не всегда нужны новые идеи; иногда нам просто нужны люди, которые понимают идеи.

ССЫЛКИ

Adamson, Peter 2016. All 20 Rules for History of Philosophy. URL https://historyofphilosophy.net/all-20-rules-history-philosophy. Accessed: 27 February 2022.

Ariew, Roger 2015. Objections and Replies. In Lawrence Nolan (ed.) The Cambridge Descartes Lexicon. Cambridge, Cambridge university Press.

Avramides, Anita 2000. Other Minds. London – New York, Routledge.

Bloor, David 2002. Wittgenstein, Rules and Institutions. London, Routledge.

Burge, Tyler 2007. Foundations of Mind. Oxford, Oxford University Press.

Calvo, Paco – Fred Keijzer 2009. Cognition in Plants. In František Baluška (ed.) Plant Environment Interactions: Signaling and Communication in Plants. Berlin, Springer. 247–266.

Corneanu, Sorana 2011. Regimens of Mind. Chicago, university of Chicago Press. 

Francks, Richard 2008. Descartes’ Meditations: A Reader’s Guide. London, Continuum. Franklin, Stanley 1995. Artificial Minds. Cambridge/MA, MIT Press. 

Kemp, Gary 2012. Quine versus Davidson. Truth, Reference, and Meaning. Oxford, Oxford University Press. 

Klein, Julie 2013. Philosophizing Historically/Historicizing Philosophy. In Mogens Lærke – Justin E. H. Smith – Eric Schliesser (eds.) Philosophy and Its History: Aims and Methods in the Study of Early Modern Philosophy. Oxford, Oxford University Press. 

1Это переработанная версия моей инаугурационной лекции в Гронингенском университете в 2017 году. Я благодарен Оливеру Тоту за его проницательные комментарии к последнему варианту. – См. об отношении между философским или апроприационистским подходом как противопоставлению историческому или контекстуалистскому подходу в Laerke, Schliesser и Smith 2013.

2См. Мерсер 2019, а также Вайнберг 2019, где представлены оригинальные ответы Чарли Хунемана, Эрика Шлиссера и мои.

3Ad hoc, я принимаю понятие как более базовую единицу, связанную со словами, выражающими его. Я часто использую “понятие” и “концепция” как взаимозаменяемые с “идеей”. В некоторых контекстах под “идеями” я подразумеваю концепции как фигурирующие в конкретных утверждениях, то есть несколько более крупные единицы, такие как набор убеждений, выраженных (наборами) предложений. Таким образом, можно провести различие между “концепцией разума” и “витгенштейновской идеей (или концепцией) разума”. Хотя я не придерживаюсь здесь технического понимания понятия “идея”, я нахожу многое из того, что я думаю, созвучным и, более того, выраженным гораздо лучше, чем я мог это сделать в Келоз (Queloz 2021. гл. 1). В отличие от этого, “идеологии” являются более всепроникающий единицами, включающими в себя целые системы идей, убеждений и установок. Самое главное, что я не воспринимаю слово “идеология” как в любом случае уничижительное, поскольку не считаю, что существует неидеологическое состояние мышления или дискуссии. В острой необходимости я бы согласовал свое понимание идеологий с пониманием сформулированным у Смита (Smith 2021. 158-177).

4См. о разуме животных Millikan 2004, о познании растений Calvo и Keijzer 2009, а также об искусственном разуме Franklin 1995.

5Обвинение в анахронизме встречается очень часто, но крайне редко обсуждается подробно. См. критическое обсуждение в Rorty 1984 и Adamson 2016.

6Здесь я в основном опираюсь на то, что Шлиссер называет “философским пророчеством” (Schliesser 2013).

7В этом отношении я вслед за Дэвидсоном утверждаю, что смысл устанавливается в силу того, что мы считаем истинным, а не наоборот. См. о семантике Дэвидсона (Kemp 2012. 65-86).

8Подобная карикатура на возражения против концепции разума Нового времени наиболее ярко развита у Райла. См. обсуждение Lenz 2022. 1-29.

9Так называемый дуализм Декарта стандартно используется и преподается как противопоставление современным представлениям о разуме. Таким образом, искажается целый ряд важных принципов. См. например, Francks 2008. 9-74.

10Подобное предположение опирается на широко оспариваемую идею о том, что более поздние по времени этапы совпадают с прогрессом в этой дисциплине. См., например, Lenz 2019, где обсуждается недавняя книга Скотта Соамса.

11См. об интертекстуальности Margolis 1995. гл. 5.

12Я заимствую эту подходящую фразу у Клейна 2013 с. 156.

13В этом отношении я не согласен с Мерсером 2019, который, вместо того чтобы сформулировать цели исторического исследования, предлагает руководствоваться в исторических исследованиях ограничивающим принципом “сделать все правильно”.

14См. Ariew 2015.

15См. более подробную дискуссию у Lenz 2022, гл. 1, и Avradimec 2000.

16См. Burge 2007 сс. 420-439.

17См. поучительную дискуссию в Corneanu 2011. 84-90.

18Последующее обсуждение волюнтаризма Витгенштейна во многом основано на Lenz 2017.

19См. Bloor 2002 сс. 126-133, где также обсуждается волюнтаризм Витгенштейна.

Above you can see a video of my inaugural lecture (Did Descartes Read Wittgenstein? Towards a Conceptual Geography), held on 31st of October in 2017 at the University of Groningen. Taken together with my regular course on methodology in the history of philosophy for research master students at our faculty, the preparation of this lecture may be said to have served as the main source of ideas for this blog, which I started about nine months after presenting the lecture.

The lecture (beginning at minute 20:50) is preceded by a brief introduction through the Rector and a laudatio by Dean Lodi Nauta (beginning at minute 9:30). In the meantime, the original text of the lecture has been turned into a small paper, kindly published in a special issue of Magyar Filozófiai Szemle (2022/1) edited by Judit Szalai and Olivér István Tóth, and now even translated into Russian by Marija Weste.

The main reason for keeping the video for posterity is of course a soundbite, early on in the lecture, by my daughter Hannah who was then just under a year old. At some point in her life, it might please her to have one of her early public oppositions to my views on record. Along with some other videos, my lecture used to be stored on my Youtube channel under “Going Loopy”, the name of my alter ego on soundcloud. But since my university decided to close brand accounts with Google, these videos are no longer accessible on Youtube. Thus, I thought I might as well make it available here.

“But the deception of sober persons lies precisely in the fact that, simply put, they imagine that there were something like a completely unenthusiastic experience of the things themselves. … Listening to music without apperception, haha.”

Tom Poljanšek 

Not just philosophers eye enthusiasm with suspicion. Often contrasted with sobriety, it is seen as a distortion of our view on reality, of things as they really are. However, one might counter this take on enthusiasm by pointing out that it rests on a dubious assumption that is, in the wake of Sellars, often called the Myth of the Given or Givenism, i.e. the idea that things could be viewed for what they are, as raw data, without (distorting) attitudes or judgments. This is one of the points suggested by Tom Poljanšek in his great ode to enthusiasm. (Here is a longer conversation about Tom’s work.) In this brief response, I would like to point to some reasons for my agreement with the claims running through his ode.

In the passage quoted above, the sober person is portrayed as assuming to have a privileged epistemic access, i.e. access to the “things themselves”, in virtue of being undisturbed by enthusiasm (or perhaps other strong attitudes or emotions). According to the sober person, then, enthusiasm works like an interpretation or judgement of a fact or thing. While the thing as such is given, the attitude of the enthusiast (who is taken to interpret or judge it, perhaps unbeknownst to themselves) is taken to distort it. In taking the attitude of sobriety as an undistorting approach to things, sober persons take themselves to be realists in opposition to enthusiasts, who are seen as judging, projecting, interpreting and hence distorting what is given. Taking things this way, the sober one is a Givenist who not only takes themself to differ in attitude but in epistemic privilege. Some psychologists took this idea of opposing enthusiasm and ran even further, claiming that depression yields a more realistic attitude to the world. But, as Tom points out, Givenism is a “deception”.

Givenism and the rejection of it as a myth have a long dialectical history. But the appeal to bare, undistorted data, things or facts has not ceased, especially when philosophers pride themselves on their immunity against ideology and unbalanced emotion. In this spirit we find, for instance, Gilbert Ryle, claiming that only (analytic) philosophy is immune to ideology, or Timothy Williamson, claiming that realism is a “sober philosophy”. What is new, at least by my lights, in Tom’s approach to the issue (and his implicit rejection of Givenism) is the introduction of enthusiasm into this history. Higlighing at once the social, epistemic, and psychological dimensions of enthusiasm, he exposes unfounded rejections of enthusiasm as a form of falling prey to Givenism. We might conclude, then, that sobriety is an attitude that might, mutatis mutandis, come with the same virtues or vices as enthusiasm and thus doesn’t afford epistemic privilege. There is no content we could entertain without attitude.

One might now wish to object that, even if sobriety is merely a sort of attitude, it might be a more appropriate attitude in epistemic endeavours than, say, enthusiasm. But what would make sobriety more appropriate? Arguably, the supposed realism of sobriety is owing to Givenism. So the assumption of one attitude being more or less appropriate might boil down to a matter of changeable conventions. As I see it, then, it’s not that one attitude wins out against another. Rather, it takes all kinds of attitude to approach the world. In this spirit, we might say that there is also a givenism about attitudes. Neither sobriety nor enthusiasm are attitudes as such or work in themselves. It takes a bunch of enthusiasts to make me feel sober or a sober person to make me feel enthusiastic.

[With this guest post, I’d like to continue to present some of the works by my students that came out of research internships. During these internships, I often try to steer students towards a particular genre. This way, I hope to encourage students to experiment with different genres that allow for a focus different from “defending a claim”, as is often the case in essays. My own MA thesis (written in 1996) consisted of a translation, a commentary, and an interpretive introduction. Probably since the so-called Bologna reform, the forms of academic writing have become increasingly restricted even for students. Considering Helen De Cruz’ recent post, I’m hoping for the revival of various genres in the future. Having had a traditional essay, a review, a vlog and some other forms on this blog, the following piece consists of a series of letters. – ML]

Letter I

Dear Martin,

At the time I found out that I needed to do a research internship, I knew I would ask you. The reason was that you are one of the few professors that seem to explicitly think in front of the classroom. You bring yourself in dialogue with yourself, and thereby create the possibility of dialogue among everyone attending your class. This is a horrible exercise for a lazy student because it asks a lot of people to engage in a dialogue. Understanding someone else is, for good reason, a philosophical problem with huge ramifications in all aspects of human life, from all scientific enterprise till the very conversation a couple has after a fight. If understanding is such a huge aspect in our lives, then delving into the problem of understanding is a crucial step for every human being.

When I followed your classes I thought that I understood your train of thought quite well. Entering your train of thought took me some effort. I needed to write everything down and revise my notes before class. I was sure I understood what you were trying to convey. The question that we pose in this research internship is if it is possible to enter someone’s thoughts in the first place. Can we think what someone else is thinking? Can we see what someone else is seeing? Can someone recount their experiences in language so that we can experience the same experiences through a correct interpretation of words? Somewhere somehow, I got the idea that when I interpret a story, an utterance, or a philosophical essay in the right way, I could see, experience what the author saw and experienced. This never meant for me that the experiences of people were experiences of an objective reality, but of a subjective experienced, meaningful reality. So we could never say how things really were, but only how things were for humans and by language we could express that experience. If we interpreted the words of the subject that expressed it, then we could re-experience the experience. Is this view a naïve one?

The reason why I put my naïve theory of understanding forward is because I learned somethings of our “mutual friend” Hans-Georg Gadamer. We agreed that my first letter for this research internship would be about the second part of Wahrheit und Methode. More specifically, it is about the second part of the second part that is titled ‘Grundzüge einer Theorie der hermeneutischen Erfahrung’. I chose this part because here Gadamer discusses the main concepts of his hermeneutics, like hermeneutische Zirkel, Vorurteil and Wirkungsgeschichte. For Gadamer, I would be very right to write my own understanding of understanding down so explicitly like I have done above. Part of my process of understanding his notion of understanding is to work on my pre-understanding (Vorverständnis). If we want to be objective, we need to be as clear as possible on our pre-understanding. We need to know how we understand something to be able to see the difference in someone else’s account. In other words, I need to know how I understand X to create the possibility that I can see how someone else understands X.

I was surprised how concrete Gadamer was in his account. He clearly states that a hermeneutically schooled reader does two things:

1) The reader is aware that a text can be totally different from her expectation that she has before reading it.

2) The reader is aware of the meaning that she expects to find in a text and works from this expected meaning onwards to be able to make apparent what the text tries to convey.

The purpose of being aware is that we can work with our prejudices and expectations. By this we make room for die Sache selbst of a text:

“Sieht man näher zu, so erkennt man jedoch, daß auch Meinungen nicht beliebig verstanden werden können. Sowenig wir einen Sprachgebrauch dauernd verkennen können, ohne daß der Sinn des Ganzen gestört wird, so wenig können wir an unserer eigenen Vormeinungen über die Sache blindlings festhalten, wenn wir die Meinungen eines anderen verstehen ”

This quote is interesting for our research purposes as is the concept of die Sache selbst in relation to a text or speech. Gadamer seems to think that there is something in a text limits the way we can understand it. When we engage in a dialogue with someone or engage in reading of a text, we cannot simply hold on to our pre-understanding about which a text writes or the other speaks of. There is something, an X (die Sache selbst?), that makes any interpretation impossible and a range of interpretations possible. This makes a lot of sense because any interpretation of a text cannot be right. Therefore, there must be something that limits the interpreter. But what is this? And can we assume its presence in a text?

Can we access each other’s thoughts? For now, it seems with Gadamer that we can access each other’s thoughts, by abiding to his two practical virtues of a good reader. This makes way for die Sache selbst of a text or utterance. If we would understand Gadamer in this way, should we then assume that the author can put his thoughts in a text and that the thoughts are die Sache selbst of a text. Is this the case of Gadamer? And what does it mean for our question when it is not? I will keep these questions in mind when I go on reading Wahrheit und Methode.

Before I end this letter, I want to discuss Gadamer’s view on bias (Vorurteil). He claims that prejudice or bias became discredited in the Enlightenment and that we still discredit it now. The Enlightenment knows two forms of prejudice. First, the prejudice that arises due to the authority of the speaker or author. Gadamer is a great philosopher, and he says so-and-so and because he is a great thinker according to a lot of philosophers, so-and-so must be true. Therefore, we can be prejudiced when we listen or read because of the status of an author or locutor. Second, and I like this one, we can judge too hastily. If we do not take our time and make good use of our Reason, we can judge too quickly on a matter. So if we do not take our time reading or listening, then we can make judgements about a matter from prejudice. In other words, if we want to understand someone’s message, we need to be aware that we can be biased towards certain people, and that we need to take our time.

I know I did not discuss everything I could from the part of Wahrheit und Methode that I read. When I looked at the wordcount, I thought that this letter would be too long if I would include the other concepts that Gadamer discusses. I will send another letter this week about the rest of the text. Next week on Monday I will send you a letter on the third part of Wahrheit und Methode that is focused on language and understanding.

I wish you all the best and thank you for reading my letter,

Ismar.

Letter II

Dear Martin,

In the first letter I wrote to you, I stayed much on the surface of the matter. In this letter I will try to give a short overview of the main themes I encountered in Wahrheit und Methode that are interesting for the question we asked the text. At the end of the letter, I will ask myself what Gadamer would think of the question: Are the thoughts of others accessible? I doubt if he would accept the question as we asked it.

Gadamer thinks that our prejudices play a fundamental part in our understanding of a subject matter (die Sache). This is not the case for a reason that understands itself as absolute reason which is able to attain knowledge of a subject matter outside of its historical and cultural embeddedness. Gadamer does not think that reason that understands itself as absolute is right, because reasons self-understanding is itself historical. To use an observation of my own, when René Descartes tries to unthink everything he knows in his Meditations, he still is dependent on language. His reason did not learn this language by itself, but language is something he is learned to do. Let us not even speak of the practice of doing philosophy or science. If it is the case that the self-understanding of reason is influenced by our historical and cultural disposition, then absolute reason does not exist. It is the case that the self-understanding of reason is influenced by its disposition. Therefore, absolute reason does not exist.

We can find this argument in the section named “Die Rehabilitierung von Autorität und Tradition.” In that text part we can also find Gadamer’s positive account of prejudice. According to Gadamer, there are two forms of prejudice that exist. We can fall into prejudice or prejudgment (Vorurteil) when we do not make disciplined use of our reason. If we judge to quickly, pre-judge (Vor-urteil), then we can jump to wrong conclusion that are untrue of the subject matter (die Sache). Second, prejudice can arise when we rely on authority instead of our own reason. If we rely on the authority and do not think of ourselves then we can make wrong judgement about the subject matter. On the first form Gadamer agrees with ignoring any further engagement. I must say that I agree with it as well and I do not think that many people would disagree with it. On the second form Gadamer has something interesting to say. He argues that there is no absolute difference between questioning authority and following tradition, because both can be grounded on a rational judgement. So we can use our reason and follow tradition. Why is this important for Gadamer to point out?

We are always already within tradition because we are part of the historical process that human beings research. When we make history our object of inquiry, we tend to forget that we are part of the object of study. Think only of the phenomenon that there is branch of history that inquires the history of history writing. But why write history? Why are we interested in our past? According to Gadamer we are being ‘addressed’ (angesprochen) by history. The reason that we can be addressed is due to our embeddedness in tradition. Being embedded in tradition enables the objects around us to appear as meaningful. What is meaningful for us is familiar what is not meaningful for us is unfamiliar. In this sense tradition is something that enables a certain disclosure of the world. We choose what parts of a tradition are continued and what parts are not, through using our reason. I think that Gadamer misses an account of power relations in his theory of traditions. This is present, however, in Walter Benjamin’s Über den Begriff der Geschichte where his argument against historicism is that we are always confronted with the perspective of the victor in historical sources. This is something to think about.

From the text part “Das Beispiel des Klassischen” I found one very interesting idea. The reason why we should study the classics is because the classics are such part of our reasoning that a self-reflective reason cannot but engage with them to know where his thoughts stand on. The classics play a pre-reflective role in our reasoning. Is Gadamer making a case of abiding to our established canon? And isn’t there something to say for this? Can we not read Kant and still understand certain ideas that we find in later philosophy?

In “Die Hermeneutische Bedeutung des Zeitabstandes” we can find the following quote that is interesting for our question:

“Wenn wir einem Text zu verstehen suchen, versetzen wir uns nicht in die seelische Verfassung des Autors, sondern wenn Man schon von Sichversetzen sprechen will, so versetzen wir uns in die Perspektive, unter der der andere seine Meinung gewonnen hat. ” (P. 276)

Can we access each other’s thoughts? One thing that we cannot do is access each other’s mental states (seelische Verfassung). We can place ourselves (sich versetzen) in the perspective wherefrom the other formed their opinion. Does this mean that we can access each other’s perspective, according to Gadamer? And if so, then how would we do that?

According to Gadamer, we should not focus on the inner experience of the author. We should focus on the message at hand and the subject matter (die Sache) which is the object of the message. The most we can do here is to try to discover the objective truth of the message by entering into the perspective and even adding to the arguments that would be reasonable from that perspective. How can we do this? Of course, Gadamer refers to the hermeneutic circle that starts with the anticipation of meaning that we think we will get out of the message. When we walk to the beach, we expect there to be water. Likewise, when we want to interpret a text, we expect there will be a meaningful message. A message, like this letter, exists from parts- letters, words, sentences, paragraphs- and the assumed coherent meaning of the whole. The parts of the text make us adapt the coherent meaning of the whole and the coherent meaning of the whole makes us fit the parts together. Think of a poem where all the words together make the poem the poem that it is. You will read the poem expecting that there is coherent meaning that can be distilled from the whole. Word for word, sentence for sentence, your eyes move over these words and the individual words acquire their meaning through each other. The meaning of the whole is dependent on the sum and the specific order of the words. If there is one word or sentence missing, then the meaning of the whole is different. There is a circular movement between the coherent meaning of the whole and the specific words in their order. This is the road Gadamer presents to us, if our destination is the perspective of the other.

I could go on with other parts of the text I read. But for now, I think we have enough to entertain in our thoughts. I hope I described the concepts well enough. Wahrheit und Methode is such a rich text that it takes me longer to process it then I thought it would take. And, in the meantime I read an article on the relationship between Davidson’s and Gadamer’s philosophy. I will report on that in my next letter!

Kind regards,
Ismar.

Letter III

Dear Martin,

In this letter I will not engage with the text Wahrheit und Methode. Instead, I will take a little excurs to an article. The title is “Gadamer and Davidson on Language and Thought” and it is published in 2012 by David Vessey. Vessey argues in the beginning of his article that ‘bringing together analytic and continental philosophy (…) by bringing together Gadamer and Davidson makes sense given their shared commitments.’ What do you think about this ‘bringing together’ of analytic and continental philosophy? And what do you think about the relation between Davidson and Gadamer? Is an article like David Vessey’s not the proof that the Analytic-Continental divide only exists in virtue of us holding it there?

In Truth, Language, and History Davidson comments at length on Gadamer’s hermeneutics. In the text “Gadamer and Plato’s, Philebus”, Davidson argues that the difference between him and Gadamer is that for Davidson a shared language is not necessary for a dialogue or understanding. We can still communicate with one another, even when we do not have a shared language. The reason for this possibility is that we can still have a shared relation to the world and from that basis we can accurately understand what the other is trying to convey. To use an example, we can take a malapropism from the famous boxer Mike Tyson. When Tyson lost a boxing match in 2002, a journalist asked him what the next step will be in his career. And Tyson replied: “I just might fade into Bolivian.” We all understand that Tyson meant “oblivion” instead of “Bolivian”, so the point of his sentence comes across, despite the malapropism, despite he did not use the proper word. In other words, Davidson seems to say that we can have a different language but as long as we can make each other understand what we mean, we can have a dialogue and come to an understanding.

For Davidson a shared language is not necessary for having a successful conversation. We do not all share the same words, and, in many conversations, we encounter words we never heard before. In a dialogue the speaker and the listener have a prior theory. The idea of a prior theory is that the speaker and the listener have a preliminary idea of what they can expect from contextual information about the situation and the persons involved. In the process of a dialogue, on the one hand, the listener may have to change his or her prior theory to understand the speaker. The speaker, on the other hand, needs to change the use of words to make his or her point and get the information across. “Understanding occurs when the listener’s revised theory corresponds with the intended theory of the speaker,” writes Vessey. Successful theories are “passing theories”, according to Davidson. Passing theories occur when the listener has understood the intention of the words of the speaker. We could say then that in a conversation the speaker wants to convey A using the words x, y and z. The listener has the prior theory B. In the conversation the speaker senses that he needs to use the words x, y and h, instead of x, y and z, so that A is understood. If the listener understands A from the used words, then we have a case of a passing theory. If the listener does not understand A from the used words, we have a failed theory. The speaker will be challenged to revise his use of words again. I must admit, I really like Davidson’s theory of language because it seems like a clear description of what is happening when two people interact.

Now Vessey’s argument is that 1) Gadamer’s conception of dialogue (Gespräch) is different of Davidson’s and 2) this difference points towards a deeper disagreement between Davidson and Gadamer. Vessey even deploys a false conclusion in the middle of his article. In this conclusion the disagreement between the two thinkers is resolved by concluding that Davidson talks about language and communication in general, and Gadamer about a specific instance of dialogue. The true conclusion is that both thinkers have a deeper disagreement that lays in their conflictual understanding of the relation between language and thought.

For Gadamer a Gespräch is not simply the transfer of information between two interlocuters. It is rather the joint act of finding the best way to articulate a specific understanding of a subject matter (die Sache). This means that it is a social activity that has transformational power for the participants. With transformational power we mean to say that a dialogue changes our understanding of the world by transforming our understanding of a subject matter. The ultimate outcome of a dialogue is a ‘fusion of horizons’, which is an agreement on a common understanding of the subject matter or a disagreement on the understanding of a subject matter. In the latter, there needs to be a shared awareness that the disagreement does benefit the general understanding of the subject matter. Thus, either way there is some improvement in our understanding when there was a fusion of horizons.

Vessey argues that Davidson misses the point of Gadamer’s concept of dialogue. In de Gadamer’s dialogue the participants do not need to have a shared language, but the participants build towards a shared language so that they can have a shared understanding of the subject matter. This misunderstanding on Davidson’s part comes from a deeper misunderstanding about Gadamer’s idea on the relation of thought, language and reality. Vessey does not claim it specifically, but if Davidson wanted to argue against Gadamer, he should have argued against this part of Gadamer’s philosophy. Before I explain Gadamer’s position, I will reconstruct Davidson’s position.

For Davidson thoughts are dependent on language but thoughts do not need to be lingual. This means that language enables us to have thoughts but not all the thoughts that we have are lingual per se. To be a thinking, rational creature is to be able to express different thoughts and to interpret the thoughts of others. The content of the thoughts that we have is caused by external reality that operates independently from us. To establish what the proper cause is of my beliefs, we enter into a high-level triangulation. Which means that we must recognize others to have beliefs and thoughts as well. If we have the possibility to recognize thoughts and beliefs from others, then we have a concept of thoughts and beliefs. And, if we have a concept of thoughts and beliefs then we must have language. (Here I miss something: does he mean that having a concept implies having language?) Therefore, language is necessary to establish the empirical contents of our thoughts in triangulation. In short, language is necessary for thoughts and beliefs because it makes it possible to have the correct thoughts and beliefs about the world through triangulation.

Gadamer would probably argue that this view on language and thought is too instrumentalist. Language is perceived here as a tool that we can pick up and use to communicate our thoughts with. The purpose of this tool would be that we can have the correct, or true thoughts about the world. This contradicts his own position, where we are always already in language. We cannot unthink language, as we have seen with the example of the Cartesian meditation, where we could only deny everything through language. Language makes thought possible, according to Gadamer. Thinking implies a meaningful understanding of a subject matter, and this understanding is expressed in language. Therefore, any subject matter appears to us within language and expresses already a certain understanding of the world.

Vessey does not make it all to clear, according to me. I argue that there is an implication that he misses to point out clearly. The differences that Davidson and Gadamer have in their commitments about language and thought, implies a different understanding of our relation towards reality. For Davidson, what is there is there, irrespective of the words you use or the language you speak. Whereas for Gadamer, what is there is there in a certain way. The use of words, the culture and epoch we are born in makes reality appear as it appears to us. This does not mean that there is nothing outside our framework, there is the subject matter (die Sache), but the way the subject matter does appear to us depend on what words use to make it present to ourselves and others.

Maybe I am mistaking and misusing a term, but I think that we came to see that hermeneutics is an ontological enterprise. Gadamer’s hermeneutics is ontological. Davidson seems to accept a certain world that we can understand better or worse, so it seems that he stays on a more epistemological side by accepting certain naturalist ontology. I hope this makes sense and please correct me if I am wrong or to rash in my argumentation.

Letter IV

Dear Martin,

I did not write you a letter for a while. Nevertheless, I was busy with the subject of hermeneutics in many different ways. As we noted, understanding is always there: when you are in a conversation, reading a book or article, or when you perform an activity. As a subject you understand this as this or that as that, consciously or unconsciously, and understanding seems to open the world for us in a certain way. And the way the world is opened up, determines the way in which we think we can move around in it and so how we eventually move around it. This makes me remember one of the first classes you gave me in my first year. You tried to explain to us that sitting on a chair already assumed a certain understanding of the object, the situation and many other factors such as our self-understanding. This struck me a lot as a person who was sitting at that moment. 

According to my planning, I am supposed to write about the second chapter of part II – “Wiedergewinnung des hermeneutische Grundproblems”. I am reading this at the moment, but the theme of this letter will be about subsection d of the previous chapter of part II, Das princip der Wirkungsgeschichte. This subsection was left out of the last letter, but is of tremendous importance for our question: Can we access each other’s thoughts?

The central concept of this chapter is Wirkungsgeschichte and this concept, as you know, is central to Gadamer’s philosophy. Concepts that are related to the concept of Wirkungsgeschichte are situation, horizon and historical objectivism. This last concept refers to the hermeneutical school that thinks that we can understand the past objectively, which is not possible when you accept the concept of Wirkungsgeschichte. Interestingly, Gadamer praises the methodological stringency of the historical objectivists – and the method of statistics- but he tries to explain that they cannot move beyond or outside history itself with any method or whatsoever. We are historical subjects, our consciousness is historical, so history works through us.

The method of statistics and historical objectivism suggest that we can attain the objective truth of a subject matter by following a method. A method is perceived as a means to come to an end. Gadamer disagrees that this is ‘objective’ understanding of a subject matter is possible. The reason for this impossibility is that Wirkungsgeschichte is always at play in any interpretation. This means two things. First, the questions that arise in us, and so what we ask, are influenced by the working of history itself. An interesting example is an event like the war in Ukraine. The history of Russia and Ukraine becomes of interest due to the war which asks for our attention right now. The second point Gadamer wants to make is that we lose ourselves in the immediacy of the truth at hand when we confront an historical object. The truth of the object is lost due to our falling into the immediacy of the truth at hand. An example could be that when we read the concept ‘God’ in a Medieval text, we bring our modern, Western interpretation of the term with us. We need to correct this tendency which is, I think very natural, so that the text itself can start to speak to us. A result of not being aware of our historical situatedness could be, then, that we do not put current problems into their proper historical context, while even are smallest problems are part of our shared traditions.  (I read in a text by Davidson- I do not know which one- that Gadamer was a relativist, but more and more it seems that he is really concerned with the question of objectivity. At least, he still aims at it, and he tries to find ways to come to it. Do you see that as well?)

In the text, Gadamer moves from the concept of situation to the concept of horizon and ends at the conscious construction of two horizons which need to ‘cancel each other out’ (Abhebung). We will start with the concept of situation. The concept of situation asks of the reader to take a look around and think about our current position, or this is what it made me do. Situation is related to Hegel’s concept of substance, which is defined as the sum of our subjective convictions and behaviours. We can never move beyond our situation because we are always within a situation. When we try to objectify our situation then we are in the situation of objectifying our situation. It makes me think about objectifying yourself: you can never take yourself as an object of thought because that which objectifies always falls out of the objectification. In other words, you can never look at yourself because it always requires something looking and this what sees (the eye of the mind?) is not perceivable. Likewise, objectifying your subjective convictions and behaviours leads you to performing the act of objectifying your subjective convictions and behaviours, which is in itself a behaviour that comes from a subjective conviction. And objectifying the objectifying of our subjective convictions and behaviours etc.

After describing the concept of situation, Gadamer moves on to the concept of horizon. “Alle endliche Gegenwart hat ihre Schranken,” he writes. Thinking about our situation needs to make us aware of the limitations of our situation. Implicitly, I think, this relates to understanding of our pre-judgements or our horizon of expectations. Instead of making this relation, Gadamer starts to introduce the concept of horizon. Horizon is defined as our point of view, wherefrom everything becomes visible. Awareness of our horizon enables us to see what is important and what not, it puts events, things etc. into perspective. We always move within a horizon and we never move outside of a horizon because our horizon moves with us. Apropos the concept of horizon, I would like to pose some questions: where does a horizon come from? Does it come from our experiences or is it imposed on us by our culture/history? Is it a combination of both, because, on the one hand, our experiences are shaped by our culture, and, on the other hand, there first is the experience of a culture before it can shape our experiences later on?

One of the most important aspects of understanding is trying to find someone’s horizon. We want to find the other’s point of view, so that we can understand the person’s expressions from out this second person perspective. It is easy to see the critique that Gadamer has on this because he is very critical, but like with his critique on historical objectivism and statistic, he is not dismissing everything as wrong. This is apparent in the following quote:

“Der Text, der historische verstanden wird, wird aus dem Anspruch, Wahres zu sagen, förmlich herausgedrängt. Indem man die Überlieferung vom historischen Standpunkt aussieht, d.h. sich in die historische Situation versetzen und den historische Horizont zu rekonstruieren sucht, meint man zu verstehen. In Wahrheit hat man den Anspruch grundsätzlich aufgegeben, in der Überlieferung für einen selber gültige und verständliche Wahrheit zu finden. Solche Anerkennung der Andersheit des anderen, die dieselbe zum Gegenstande objektiver Erkenntnis macht, ist insofern eine grundsätzliche Suspension seines Anspruchs.” (p.287)

When we read closely then we see that this quote exists out of two parts. The second part of the quote starts with the sentence ‘In Wahrheit’. In the first part, Gadamer argues that understanding is placing ourselves within the situation of the Other and that, let’s call it, a simple theory of interpretation argues that understanding is just reconstructing the Other’s horizon. In the second part of the quote, Gadamer makes clear that in this way we are pacifying the words of another because we do not let it claim any Truth (with the big T) – notice how the term Wahrheit has two meanings in the sentence. It seems that Gadamer argues that respecting the true difference between the self and the Other, we need to not only reconstruct a horizon but also let the Other make a truth claim which ‘touches’ us. Is Gadamer arguing that when we only understand someone relative from her horizon, that we cannot lose and the other cannot be right in some ways? Isn’t this idea in some way a critique against liberalism, where everyone can have their ‘own’ opinion about whatever?

After making this point and posing four questions on the concept of horizon, Gadamer redefines what a good construction is of making a historical horizon. Understanding does require the construction of a historical horizon but it does not mean that we leave our own contemporary horizon behind so that we can wholly place ourselves in the horizon of the Other. We cannot place ourselves in the shoes of the Other, and if we would try to do that then we would break them because we cannot put off our own shoes ever. The following quote exemplifies that:

“Denn was heißt Sichversetzen? Gewiß nicht einfach: Von-sich-absehen. Natürlich bedarf es dessen insoweit, als man die andere Situation sich wirklich vor Augen stellen muß. Aber in diese andere Situation muß man sich selber gerade mitbringen. Das erst erfüllt den Sinn des Sichversetzen. Versetz man sich z.B. in die Lage eines anderen Menschen, dann wird Man ihn verstehen, d.h. sich der Andersheit, ja der unauflöslichen Individualität des Anderen gerade dadurch bewußt werden, daß man sich in seine Lage versetzt.” (p. 288)

I want to read this quote from the perspective of our research question: Can we access each other thoughts? It seems that two things need to be done: 1) we need to place ourselves in the situation (horizon?) of the Other and 2) we need to bring ourselves to the party, so to say. This second point is important here for Gadamer. If we want to grasp the point of view of the other, as it is, the point of view of the Other and not of ourselves, then we need to keep being aware that we are interpreting from our current point of view. Later, he calls this the superior wide view that comes with the difficult task of the Wirkungsgeschichtliches Bewusstsein.

“Vielmehr ist Verstehen immer der Vorgang der Verschmelzung solcher vermeintlich für sich seiender Horizonte,” writes Gadamer. In the process of historical understanding, we need to momentarily construct two horizons so that we can lift the constructed difference, to see how the past made our current standpoint possible and to see how the standpoint from the past Other is effectively different. Is understanding then for Gadamer always understanding ourselves? And, are Gadamer’s claims only important in relation to interpreting the past? For me it seems, at least, that they are evenly important for understanding, let’s say, you or someone from a different culture. What do you think of this?

Thank you for taking the time to read my letters. I missed writing them a lot and in the same manner, I missed our discussions.

Kind regards,
Ismar.